Психология Твоего Счастья

Счастье, которое приходит изнутри. Часть 2

13 июня 2012

Счастье, которое приходит изнутри. Часть 2

опубликовано Mir в Законы счастливой жизни |

Оцените материал:
Share

2615420737_0e31036c0bПреследование

Если вы преследуете счастье, определенно одно: вы его не получите. Счастье — это всегда побочное следствие. Это не результат прямого преследования.

Вот наиважнейший из всех вопросов: что такое истинное счастье? И есть ли возможность его достичь? Возможно ли вообще истинное счастье или все оно преходяще? Неужели жизнь — это только сон или в ней есть и нечто существенное? Начинается ли жизнь рождением и кончается ли смертью или есть нечто, превосходящее рождение и смерть? — Потому что без вечного нет никакой возможности истинного счастья. В преходящем счастье будет оставаться быстротечным: в одно мгновение оно здесь, в другое мгновение его не стало, и вы остаетесь в глубоком отчаянии и темноте.

Именно так происходит в обычной жизни, в жизни непробужденного. Бывают мгновения блаженства, бывают мгновения страдания; все перемешано, перепутано. Ты не можешь удержать тех мгновений счастья, что к тебе приходят. Они приходят сами собой и сами собой исчезают; ты им не хозяин… Как не можешь ты избежать и мгновений страдания; они тоже умеют настоять на своем. Они приходят сами собой и сами собой уходят; ты — просто жертва.

И между этими двумя крайностями — счастьем и несчастьем — ты разрываешься на куски, никогда не оставаясь в состоянии непринужденности.

Это положение, в котором вас рвут на части все виды двойственности… Двойственность счастья и несчастья — самая основная и показательная, но есть еще тысяча и одна двойственность: двойственность любви и ненависти, двойственность жизни и смерти, дня и ночи, лета и зимы, юности и старости и так далее и тому подобное. Но главная двойственность, двойственность, представляющая все остальные, — это двойственность счастья и несчастья. Вас разрывает на части, тянет в разные, полярно противоположные стороны. Вы не можете быть в покое: вы в беспокойстве.

Отсюда вытекает первый и главнейший вопрос: что такое истинное счастье?

Безусловно, счастье, которое мы знаем, не истинно; зыбкое, как сновидение, оно всегда обращается в свою противоположность.

То, что кажется счастьем в одно мгновение, в другое оборачивается несчастьем.

Превращение счастья в несчастье просто показывает, что они не отдельны, — может быть, две стороны одной монеты. И если у вас есть одна сторона монеты, за ней всегда кроется другая, ожидая лишь возможности, чтобы себя утвердить, — и вы это знаете. Когда вы счастливы, где-то глубоко внутри кроется страх, что это не продлится долго, что рано или поздно счастье уйдет, и сгущаются сумерки, и в любой момент вас может поглотить тьма, и это свет — лишь плод воображения; он не может вам помочь, не может переправить вас на другой берег.

Ваше счастье — не счастье на самом деле, но лишь скрытое несчастье. Ваша любовь — не любовь, но лишь маска для ненависти. Ваше сострадание — не более чем гнев — окультуренный, изощренный, образованный, утонченный, цивилизованный; но ваше сострадание — не что иное, как гнев. Ваша чувствительность — не настоящая чувствительность, но только умственное упражнение, определенный подход, определенная практика.

Помните: все человечество воспитывается на идее, что добродетель можно практиковать, что добро можно практиковать, что человек может научиться быть счастливым, что человек может устроить так, чтобы быть счастливым, что в нашей власти создать определенный характер, приносящий счастье. Все это неправильно, абсолютно неправильно.

Вот первое, что нужно понять о счастье: его нельзя практиковать. Его можно только позволить, потому что это не нечто такое, что вы создаете.

Чем бы ни было то, что создаете вы, это будет оставаться чем-то меньшим,чем вы, более крошечным.

Созданное вами не может быть больше вас. Картина не может быть больше, чем сам художник, и стихотворение не может быть больше, чем поэт. Ваша песня будет неизбежно чем-то меньшим, чем вы сами.

Если вы практикуете счастье, то всегда где-то позади будете в нем сохраняться сами, со всеми своими глупостями, со всеми своими путешествиями эго, со всем своим невежеством, со всем хаосом своего ума. Этим хаотическим умом вы не можете создать космоса, не можете создать изящества духа. Одухотворение всегда нисходит из запредельного; его следует принимать как дар, в безграничном доверии, в полной отдаче себя.

В состоянии позволения (Позволение: условный перевод англ. let-go — существительного, образованного от безличного глагола «выпустить из рук», «отпустить на свободу»; здесь: «перестать себя контролировать», «отпустить себя на свободу», «дать себе волю»; еще один оттенок восточной концепции освобождения посредством отказа от личного волеизъявления) случается истинное счастье.

Но нам говорили, что нужно достигать, быть честолюбивыми. Всему нашему уму была привита привычка к достижению. Все образование, культура и религия — все они построены на основе той идеи, что человек должен быть честолюбивым; только честолюбивый человек сможет достичь осуществленности. Так никогда не бывало, так никогда не будет, но наше невежество столь глубоко, что мы продолжаем верить в этот вздор.

Ни один честолюбивый человек никогда не был счастлив; по сути, честолюбивый человек — самый несчастный в мире. Но мы продолжаем учить детей амбициям: «Будь первым, будь наверху, и ты будешь счастлив!» А приходилось ли вам когда-нибудь видеть кого-нибудь, кто был бы одновременно первым и счастливым? Был ли счастлив Александр Великий, когда стал повелителем мира? Он был одним из несчастнейших людей, которые только жили на Земле. Видя блаженство Диогена, он ему позавидовал. Завидовать нищему?..

Диоген был нищим; у него не было ничего, даже чаши для подаяния. У Будды, по крайней мере, была чаша для подаяния и три смены одежды. Диоген был голый — и без всякой чаши для подаяния. Однажды он пришел к реке с чашей для подаяния. Было жарко, он испытывал жажду, и ему захотелось попить воды из реки. И когда приблизился к реке, уже на самом берегу, мимо него пробежала собака; пыхтя, она бросилась в реку, стала в ней плескаться и напилась вволю. В уме Диогена возникла идея: «Эта собака свободнее меня — ей не приходится носить с собой чашу для подаяния. А если это получается у нее, почему не могу обойтись без этой чаши я? Это единственное мое владение, и я должен за ним присматривать, потому что его могут украсть. Даже ночью один или два раза мне приходится трогать ее рукой, чтобы проверить, на месте ли она еще или ее уже нет». И он выбросил чашу для подаяния в реку, поклонился собаке и поблагодарил ее за великое послание, которое она ему принесла от существования.

Этот человек, у которого ничего не было, вызвал зависть в уме Александра. Каким, наверное, он был несчастным! Он сознался Диогену:

— Если когда-нибудь снова Бог даст мне рождение, я попрошу его: «На этот раз, пожалуйста, не делай меня Александром, сделай меня Диогеном».

Диоген громогласно рассмеялся и позвал собаку — потому что теперь они стали друзьями, стали жить вместе — он позвал собаку и сказал:

— Только посмотри, послушай, какую ерунду он говорит! В следующей жизни он хочет быть Диогеном! Почему не в этой жизни? Зачем откладывать? Кто знает, что будет в следующей жизни? Даже следующий день остается неопределенным, следующее мгновение остается неопределенным — что говорить о следующей жизни! Если ты действительно хочешь быть Диогеном, то это возможно прямо в этот самый момент, здесь и сейчас. Брось одежду в реку и забудь все о завоевании мира! Это сущая глупость, и ты это знаешь сам.

Ты признался, что несчастен, ты признался, что Диоген оказался в гораздо лучшем, более блаженном состоянии. Так почему не быть Диогеном прямо сейчас? Ляг на этом речном берегу, где я принимаю солнечную ванну! На этом берегу достаточно места для нас обоих.

Александр не смог принять этого приглашения, конечно. Он сказал:

— Спасибо за твое приглашение. Прямо сейчас я этого не могу, но в следующей жизни…

— Куда ты хочешь попасть? — спросил его Диоген. — И что ты будешь делать, даже если завоюешь мир?

— Тогда я отдохну, — сказал Александр.

— Это кажется абсолютно нелепым, — сказал Диоген, — потому что я отдыхаю прямо сейчас!

Если Александр не счастлив, если Адольф Гитлер не счастлив, если Рокфеллеры и Карнеги не счастливы: люди, у которых есть все деньги мира, — если они не счастливы; люди, у которых есть вся власть мира, — если они не счастливы… Просто посмотрите на людей, достигших успеха в мире, и вы отбросите идею об успехе. Ничто не приносит такого поражения, как успех. Хотя вам говорили, что ничто не приносит такого успеха, как успех, я вам говорю, что ничто не приносит такого поражения, как успех.

Счастье не имеет ничего общего с успехом. Счастье не имеет ничего общего с амбициями. Счастье не имеет ничего общего с деньгами, властью, престижем. Это совершенно другое измерение.

Счастье связано с вашим сознанием, не с характером.

Позвольте мне напомнить: характер — это снова нечто вам привитое. Ты можешь стать святым, но все же не будешь счастливым, если твоя святость — не более чем тренированная святость. А именно так люди становятся святыми.

Католики, джайны, индуисты — как они становятся святыми? Они тренируются — в мельчайших деталях, миллиметр за миллиметром — когда им просыпаться, что есть, чего не есть, когда ложиться спать…

Я совершенно не верю в характер. Мое доверие — к сознанию. Если человек становится более сознательным, это естественным образом трансформирует его характер. Но эта трансформация совершенно другая: она не подстроена умом, она естественна, она спонтанна. И всегда, когда ваш характер естествен и спонтанен, он красив и своеобразен; иначе продолжайте совершенствоваться сколько угодно… можете отбросить гнев, но куда вы его отбросите? Отбросить его придется в глубь собственного бессознательного. Вы можете изменить одну сторону своей жизни, но, что бы вы ни швырнули вовнутрь, оно начнет выражать себя с какой-то другой стороны. Это неизбежно. Можно перегородить поток камнем; он потечет в каком-то другом направлении — его нельзя уничтожить. Гнев есть, потому что вы бессознательны, жадность есть, потому что вы бессознательны, собственничество и ревность есть, потому что вы бессознательны.

Поэтому я не заинтересован в том, чтобы изменить ваш гнев; это было бы все равно что подстригать листья дерева, надеясь, что дерево однажды исчезнет. Этого не будет. Напротив, чем более вы подстригаете листья, тем гуще будет крона.

Да, если смотреть снаружи, они выглядят очень святыми — даже чересчур святыми, приторными, слишком сладкими, болезненно сладкими. К ним можно приблизиться только с тем, чтобы воздать дань почтения и тут же спастись бегством. Чем ближе вы к ним подойдете, тем более придете в недоумение, замешательство, озадаченность, потому что вам видно станет, что с одной стороны они пересилили гнев, но он вошел в другую сторону их жизни.

Лу-Тинь всегда обедал в греческом ресторане, потому что Пападопулос, его владелец, замечательно готовил жареный рис. Каждый вечер он приходил в ресторан и заказывал «жаленый лис».

Это всегда заставляло Пападопулоса падать на пол от смеха. Иногда он даже приглашал двух или трех друзей, стоящих поблизости, просто чтобы послушать, как Лу-Тинь закажет свой «жаленый лис». В конце концов это так ранило гордость китайца, что он стал брать специальные уроки дикции, чтобы научиться говорить «жареный рис» правильно. И вот однажды он пришел в ресторан и сказал, чеканя слова:

— Жареный рис, пожалуйста.

Не веря своим ушам, Пападопулос переспросил:

— Что вы сказали?

— Ты слышал, что я сказал, — завопил Лу-Тинь, — глеческий улод!

Невелика разница: был «жаленый лис», стал «глеческий улод»! Если закрыть одну дверь, тотчас же открывается другая. Это не путь трансформации.

Изменить характер легко; настоящая работа состоит в том, чтобы изменить сознание, в том, чтобы стать сознательным — более сознательным, более интенсивно и страстно сознательным. Когда вы сознательны, невозможно быть гневными, невозможно быть жадными, невозможно быть ревнивыми, невозможно гнаться за амбициями.

И когда весь гнев, жадность, амбиции, ревность, собственничество, похоть исчезают, высвобождается вовлеченная в них энергия. Эта энергия становится вашим блаженством. Теперь оно не приходит извне; теперь оно случается внутри вашего существа, в глубочайших тайниках вашего существа.

И когда эта энергия оказывается доступной, вы становитесь восприимчивым полем, становитесь магнетическим полем. Вы привлекаете запредельное — став магнетическим полем, когда вся энергия, которая понапрасну тратилась вашей бессознательностью, собирается внутри вас, разливается озером. Когда вы становитесь озером энергии, вы начинаете привлекать звезды, вы начинаете привлекать запредельное, вы начинаете привлекать самый рай.

И встреча вашего сознания с запредельным — точка блаженства, истинного счастья. Это блаженство ничего не знает о несчастье; это сущее счастье. Оно ничего не знает о смерти; это сущая жизнь. Оно ничего не знает о темноте; это сущий свет, и знать его — вот в чем цель. Гаутама Будда отправился на поиски его, и однажды спустя шесть лет, полных борьбы, он его достиг.

Вы тоже можете его достичь, но позвольте мне напомнить: говоря, что вы можете его достичь, я не пытаюсь вызвать желание его достичь. Я просто констатирую факт: если человек становится безбрежным озером энергии, не тревожимым ничем, это происходит. Это более происшествие, чем действие. И лучше назвать это блаженством, чем счастьем, потому что слово «счастье» создает впечатление чего-то подобного тому, что вы понимаете под счастьем. То, что вы понимаете под счастьем, — не более чем относительное состояние.

Бенсон пришел в одежную лавку Крантца купить себе костюм. Найдя тот самый фасон, какой ему хотелось, он снял с вешалки пиджак и примерил его.

Крантц подошел к нему.

— Да, сэр. Он прекрасно на вас выглядит.

— Может быть, он выглядит прекрасно, — сказал Бен-сон, — но он ужасно жмет. В плечах так и режет.

— Так наденьте штаны, — сказал Крантц. — Они такие узкие, что вы о плечах больше не вспомните!

То, что вы называете счастьем, — только дело относительности. То, что называют счастьем будды, — нечто абсолютное. Ваше счастье — относительное явление. То, что называют счастьем будды, — нечто абсолютное, не связанное ни с кем другим. Оно не определяется сравнением ни с кем другим; оно — просто ваше, оно принадлежит внутреннему.

В американской конституции содержится очень глупая идея. В ней говорится, что преследование счастья — это врожденное право человека. Люди, писавшие эту конституцию, не имели понятия о том, что пишут. Если преследование счастья — врожденное право человечества, тогда что можно сказать о несчастье? Чьим врожденным правом является несчастье? Эти люди совершенно не осознавали, что если вы просите счастья, то в то же самое время просите и несчастья; и неважно, знаете вы это или нет.

Я называю это глупостью, потому что никто не может преследовать счастье, и если вы преследуете счастье, определенно одно: вы его не получите. Счастье — это всегда побочное следствие. Это не результат прямого преследования. Оно происходит, когда вы даже о нем не думаете, — что говорить о преследовании? Оно происходит внезапно, из ниоткуда. Вы были заняты чем-то совершенно другим.

Может быть, вы рубили дрова — безусловно, это не преследование счастья: рубить дрова — но под солнцем раннего утра, когда все еще прохладно, стук топора, врезающегося в дерево… Щепки летят во все стороны и производят звук, оставляющий за собой тишину… Вы покрываетесь потом, и прохладный ветерок приносит вам чувство еще большей прохлады… Внезапно — счастье, неудержимая радость. Но вы просто рубили дрова — и рубку дров вряд ли стоит вносить в конституцию как занятие, являющееся врожденным правом человека, потому что сколько занятий придется тогда в нее включить?..

Я не могу забыть один день… Есть некоторые вещи, которые не имеют никакого логического смысла или значения, но почему-то продолжают витать в памяти. Невозможно понять, по какой причине это происходит, потому что с тех пор случились миллионы вещей, гораздо более важных, гораздо более значительных, и все они исчезли. Но некоторые незначительные вещи — нельзя найти тому никакой причины, но они сохранились в памяти; они оставили за собой след.

Одну из таких вещей я помню. Я шел домой из школы — моя школа была почти в миле от дома. Как раз на полпути росло огромное дерево бо. Я проходил мимо этого дерева бо каждый день по меньшей мере четыре раза: по пути в школу, затем в середине дня по пути домой на обед, затем снова по пути в школу, затем снова возвращаясь домой. Тысячи раз я проходил мимо этого дерева, но в тот день что-то случилось.

День был жаркий, и, приближаясь к этому дереву, я вспотел. Мой путь проходил под деревом, и там было так прохладно, что без всякой особенной мысли я ненадолго остановился, сам не зная почему. Я просто приблизился к стволу дерева, сел и ощутил ствол дерева. Я не могу объяснить, что произошло, но я почувствовал себя таким безбрежно счастливым, словно между деревом и мной что-то передалось. Сама прохлада не могла быть причиной, потому что много раз, вспотев от жары, я по пути оказывался в тени этого дерева. Я останавливался и раньше, но никогда раньше я не приближался и не касался этого дерева, не сидел рядом с ним так, словно встретился со старым другом.

Этот миг для меня остается сияющим как звезда. В моей жизни случилось столько событий, но я не вижу, чтобы этот миг хоть сколько-нибудь уменьшился в своей важности: он по-прежнему со мной. Каждый раз, когда я оглядываюсь назад, он по-прежнему со мной. И как в тот день я не осознавал ясно, что именно случилось, так не могу сказать и теперь — но что-то случилось. И с того дня между мной и этим деревом возникло определенное родство, которого я никогда не чувствовал прежде, не чувствовал даже с человеческим существом. Это дерево стало мне ближе, чем кто-либо другой на свете. Это вошло в обыкновение: каждый раз, проходя мимо, я садился рядом с ним на несколько секунд, или несколько минут, и просто его чувствовал. Я по-прежнему это вижу — что-то между нами продолжало расти.

В тот день, когда я оставил школу и переехал в другой город, чтобы поступить в университет, я попрощался с отцом, с матерью, с дядями и всей семьей без слез. Я никогда не был человеком, который легко начинает рыдать и плакать. Но в тот же самый день, прощаясь с этим деревом бо, я заплакал. Эта точка в памяти остается очень яркой. И пока я плакал, я был абсолютно уверен, что слезы были на глазах и у этого дерева бо, хотя я и не видел глаз дерева и не мог видеть слез. Но я мог чувствовать — касаясь дерева, я чувствовал его грусть, чувствовал его прощальное благословение. И действительно, это была наша последняя встреча, потому что, когда я вернулся через год, по какой-то дурацкой причине это дерево срубили, и его не стало.

Преследование счастья — дело невозможное. Если вы просмотрите собственный опыт и выберете те мгновения, когда вы были счастливы, — которые неизбежно будет очень редки: может быть, в семидесятилетней жизни вы найдете семь мгновений, которые сможете предъявить как счастливые… Но даже если с вами случилось хотя бы одно мгновение счастья, можно сказать определенно и без всякий исключений — счастье случилось, когда вы его не искали.

Попытайтесь искать счастье — и будьте уверены, что вы его упустите.

Но я вам говорю: ищите, и можете быть уверены, что никогда ничего не найдете. Не ищите — и все здесь.

Просто перестаньте искать, и вы нашли — потому что поиски означают усилия ума, не-поиск означает состояние расслабления. А счастье возможно только в расслаблении.

Ищущий не расслаблен. Как он может быть расслабленным? Он не может позволить себе расслабления. Вы удивитесь, если оглянетесь вокруг и посмотрите на мир: вы найдете, что в людях более бедных странах больше удовлетворенности. Да даже в Эфиопии, где люди умирают от голода, вы найдете, что люди умирают, но не найдете ни страдания, ни тоски. Наибольшее число несчастных людей вы найдете в Америке. Странное дело. В Америке преследование счастья — это врожденное право. Ни в одной другой конституции мира ничего подобного не упоминается.

Счастье случается. Может быть, именно поэтому люди и назвали его счастьем: оно случается (Здесь созвучие слов: англ. «happiness» — счастье и «happens», от «to happen» — случаться). Нельзя его организовать, нельзя его выработать, нельзя его устроить. Счастье — это нечто за пределами ваших усилий за пределами вас самих. Но, копая яму в саду, если вы полностью этим поглощены, если весь мир забыт, включая вас самих, — вот оно.

Счастье всегда с вами. Оно не имеет ничего общего с погодой, оно не имеет ничего общего с рубкой дров, оно не имеет ничего общего с рытьем ямы в саду. Счастье не имеет ни к чему никакого отношения.

Это просто неожидающее, расслабленное, непринужденное состояние вашего бытия с существованием. И оно остается с вами; оно не приходит и не уходит.

Оно всегда есть, точно так, как ваше дыхание, биение сердца, обращение крови в теле. Счастье есть всегда, но если вы станете его искать, то найдете несчастье. Вы упустите счастье в самих поисках — а именно это и есть несчастье: отсутствие счастья. Несчастье определенным образом связано — состоит в партнерстве — с преследованием. Если вы «преследуете», то настигнете несчастье. А американская конституция внушила всем американцам идею, что одни должны «преследовать».

И они отчаянно преследуют — деньги, власть, религию — и мечутся по всему миру в поисках кого-то, кто научил бы их, как найти счастье.

На самом деле нужно просто вернуться домой и перестать об этом думать. Делайте что-то другое, что не имеет ничего общего со счастьем. Рисуйте. Необязательно учиться живописи; почему нельзя просто разбрасывать краски по холсту? Это может любой ребенок. Просто бросайте краски на холст, и, может быть, вы будете удивлены: вы не художник, но происходит что-то красивое. Сами краски смешиваются определенным образом и создают что-то, что вы не можете назвать.

Современные картины не имеют названий, а многие картины — даже рам, потому что в существовании рам нет. Если вы смотрите из окна, то видите небо в раме, но рама существует в окне, не в небе; у неба нет никакой рамы. Поэтому есть художники, которые не рисуют даже на холсте; они рисуют на стенах, на полах, на потолке. Странные места — но я вижу их прозрение. Они заинтересованы не в том, чтобы создать картину; они более заинтересованы в том, чтобы вовлечься в само действие создания. Это делается не для продажи. Как вы можете продать свой потолок, и кто его купит? Но пока они настолько поглощены, из какого-то неведомого места что-то начинает проскальзывать в их существо. Они начинают чувствовать себя радостными, совершенно без причины.

Поэт, художник, певец, танцор — да, изредка они достигают счастья. Но одна вещь всегда остается составляющей этого счастья: каждый раз, когда приходит счастье, их нет. Преследующего нет, преследования нет.

Нижинский, один из самых значительных танцоров во всей истории мира… Что касается меня, я считаю его лучшим из всех танцоров, которых только создало человечество. Когда он танцевал, он был просто чудом. Иногда он прыгал так, что это противоречило гравитации; это было невозможно, научно невозможно. Такой долгий гигантский прыжок по законам гравитации абсолютно невозможен. Даже прыгуны в длину, участвующие в Олимпийских играх, — ничто в сравнении с Нижинским, когда прыгал он. И еще более чудесным было, как он опускался на землю после прыжка: он летел плавно, как перо. Это еще более противоречит законам гравитации, потому что земное тяготение обычно притягивает вес человеческого тела тут же, немедленно. Вы бы просто шлепнулись и, может быть, даже поломали бы себе пару костей! Но он опускался на землю точно так, как падает с дерева осенний лист: медленно, лениво, без спешки, потому что торопиться некуда. Или еще лучше будет сказать: подобно перу, потому что лист падает на землю немного быстрее. Перо птицы — очень легкое, почти невесомое, оно летит, танцуя. И точно таким образом спускался на землю Нижинский. Когда он приземлялся на сцену, не было даже звука. Его снова и снова спрашивали:

— Как вы это делаете?

— Не знаю, — говорил он. — Я пытался это делать намеренно, но каждый раз, как я пытался, этого не получалось. Чем более я пытался, тем яснее мне становилось, что это не что-то такое, что я могу устроить намеренно. Постепенно я осознал, что это получается, когда я не пытаюсь, когда я даже об этом не думаю. Когда нет даже меня самого, внезапно оказывается, что это получается, это происходит. И к тому времени, как я возвращаюсь, чтобы понять, как это произошло, его уже больше нет, оно уже ушло, и я снова на земле.

Вот этот человек знает, что преследовать счастье нельзя. Если бы Нижинский также входил в комитет, составлявший конституцию Америки, он возразил бы и сказал, что преследование — абсолютно неправильное слово. Просто скажите, что врожденное право каждого — счастье, не его преследование. Это не ситуация охотника, преследующего дичь. В противном случае всю жизнь вы проведете в преследовании, гонясь за тенями, и никогда ничего не достигнете. В этой пустой растрате вся жизнь пройдет мимо вас.

Таким же образом люди перемещаются от одной женщины к другой, от другой к третьей; от одного мужчины к другому, от другого к третьему; от одного дела к другому, от одной работы к другой — и все это в преследовании счастья. И — странное дело — всегда выглядит так, словно счастье уже здесь, и кто-то другой наслаждается счастьем, и вы начинаете его преследовать. Когда вы оказываетесь там, где, как вам казалось, вы должны были его найти, его там нет.

Трава по ту сторону забора всегда зеленее, но не прыгайте через забор, чтобы посмотреть, действительно ли это так. Наслаждайтесь этим! Если она зеленее по ту сторону забора, наслаждайтесь этим. Зачем прыгать через заборы, руша все на своем пути, — ради того, чтобы найти, что там трава хуже вашей собственной?

Но люди гонятся за всем, думая, что, может быть, это даст им то, чего им недоставало.

Ничто не поможет. Вы можете жить во дворце, но будете настолько же несчастны, а может быть, еще более, чем были в своей старой хижине. В старой хижине по крайней мере было то утешение, что вы несчастны, потому что живете в старой, прогнившей хижине. Был предлог; вы могли рационально обосновать свою скупость, свое страдание, свое несчастье. Кроме того, была надежда, что однажды вам удастся приобрести дом, который будет лучше, — если не дворец, то хотя бы хороший, красивый, небольшой дом, который будет вашим собственным.

Именно эта надежда поддерживает в людях жизнь, и именно их предлоги и обоснования позволяют им снова и снова продолжать пытаться. Философией Америки стало: «Пытаться, пытаться и еще раз пытаться». Но есть некоторые вещи, которые недостижимы в пределах царства попыток, происходящие, только когда вы совершенно прекращаете пытаться. Вы просто садитесь и говорите: «С меня довольно — я не собираюсь пытаться».

Именно так с Гаутамой Буддой случилось просветление.

Наверное, он был первым американцем, потому что занимался преследованием счастья. Ради этого преследования он отбросил свое королевство. Он был первопроходцем во многом; он был первым бунтарем. Ваши хиппи отбросили не так уж много. Чтобы что-то отбросить, сначала вы должны это иметь. Он имел, и имел больше, чем какой-либо другой человек. Будда был окружен всеми красивыми женщинами королевства, поэтому ни одно желание не осталось неудовлетворенным: у него была лучшая еда, сотни слуг, огромные сады.

Будда сказал: «Я отрекаюсь от всего этого. Я не нашел здесь счастья. Я буду его искать, я буду его преследовать, я сделаю все необходимое, чтобы найти счастье».

И в течение шести лет Будда делал все, что только в человеческих силах. Он приходил ко всем возможным учителям, мастерам, ученым, мудрецам, пророкам, святым. А в Индии этих людей так много, что за ними не нужно далеко ходить; просто идите куда угодно, и вы их встретите. Они всюду вокруг; если вы их не ищете, они будут искать вас сами. А во времена Будды эта ситуация была в самой кульминационной точке. Но прошло шесть лет безмерных усилий — аскетических практик, постов и упражнений йоги — и ничего не случилось. И однажды…

Ниранджана — это небольшая речка, не очень глубокая. Будда совершал посты, выполнял аскетические практики и всевозможными способами истязал себя, и он так ослабел, что когда он пришел к Ниранджане, чтобы совершить омовение, то не смог пересечь реку. Река была маленькая, но он был так слаб, что лишь с большим трудом ему удалось, удерживаясь за свисавший с берега корень дерева, удерживаться на месте; иначе его унесло бы течением. Пока он держался за этот корень, его осенила идея: «Все эти мудрецы говорят, что существование подобно океану. Если существование — океан, значит, все, что я делаю, неправильно, потому что, если я не могу пересечь даже эту речушку, Ниранджану, как мне пересечь океан существования? Все, что я делал до сих пор, было просто пустой растратой времени, жизни, энергии, тела». Каким-то образом ему удалось выбраться из реки, и он отбросил все усилия и сел под деревом.

Тем вечером — а это было в ночь полнолуния — впервые за шесть лет он спал хорошо, потому что завтра ничего не нужно было делать, никуда не нужно было идти. Завтра не нужно было даже просыпаться рано, до восхода солнца: никаких практик, никаких упражнений. Следующим утром он мог спать сколько хотел. Впервые он почувствовал полную свободу от всех усилий, от поисков, стремления, преследования.

Конечно, он спал в безмерном расслаблении, и утром, когда он открыл глаза, исчезала последняя звезда. И говорят, с исчезновением последней звезды исчез и Будда. Целая ночь покоя, мира, без будущего, без цели, без ничего, что нужно делать… впервые он перестал быть американцем. Спокойно лежа, не торопясь даже вставать, он просто увидел, что все эти шесть лет были похожи на кошмарный сон. Но это было в прошлом. Звезда исчезла, и с нею исчез Сиддхартха.

Это был опыт блаженства, истины; трансценденции, всего, что он искал, но упускал из-за самих поисков. Даже буддисты не могут понять значения этой истории. Это самая важная история в жизни Гаутамы Будды. Ничто другое с нею несравнимо.

Но вы удивитесь… Я не буддист, я не согласен с Буддой в тысяче и одном вопросе, но я — единственный за двадцать пять веков человек, подчеркнувший в особенности эту историю и сделавший ее центральным фокусом, потому что именно так случилось пробуждение Будды. Но буддистские священники и монахи не могут даже рассказывать эту историю, потому что, если рассказывать эту историю, какая у них останется цель? Что они делают? Чему они учат, каким упражнениям, каким молитвам? Естественно, если рассказывать эту историю — что это случилось, когда Будда прекратил заниматься всякой религиозной ерундой, — тогда люди скажут: «Зачем же тогда вы нас учите заниматься этой религиозной ерундой? Лишь для того, чтобы однажды ее отбросить? И если в конце концов нам все равно придется ее отбросить, зачем тогда вообще начинать?»

Переубедить этих священников трудно; это разрушило бы весь их бизнес и всю их профессию.

Точно таким же образом изливается блаженство. Точно таким же образом изливается истина. Нужно лишь сидеть, ничего не делая, ожидая не чего-либо в частности, но просто ожидая, оставаясь в состоянии ожидания, — и это случается.

И поскольку это случается, абсолютно правильно называть это «счастьем». Солнце

Ошо

Если статья Вам понравилась и оказалась для вас полезной, то поделитесь ей с другими:

Хочу себе плагин с такими кнопками

Авторские права! При копировании материала ссылка на наш сайт обязательна! Прямая ссылка на эту статью http://svetvtebe.ru/2012/06/schaste-kotoroe-prixodit-iznutri-chast-2/

Вы можете оставить отзыв, или трекбек с вашего собственного сайта.

Ответить

This blog is kept spam free by WP-SpamFree.



  • Объявления

  • Объявления

  • Консультации

  • Реклама

  • -->
  • Пожертвования

  • Объявления

  • Вакансии

  • ВКонтакте

  • Счетчики

  • Яндекс.Метрика
  • ТОП-777: рейтинг сайтов, развивающих Человека